Михаил Дашевский, 2018
Документальный импрессионизм как метод съёмки «психологии жизни»
«Ведь в искусстве радует нас, в конечном счете, всегда только схваченное, настоящее, иными словами, разительное узнавание подлинной жизни как в сфере психологической, так и в сфере предметной» Томас Манн. Письма

«Когда фотография становится искусством?» - вот какой вопрос представляется мне наиболее уместным при создании, рассматривании и оценке фотографических экспозиций. Если критерием фотографии как произведения искусства считать возникновение эстетической реакции и у создателя, и у зрителя, тогда уместно применить обычный критерий: произведение искусства рождается в борьбе содержания, вызывающего бессознательный поток чувств, и формы, преобразующей эти чувства силой осознанных приёмов, в результате чего происходит разрядка нервной энергии, или катарсис (очищение). Если сказать «простыми» словами, то под влиянием сильного потрясения (впечатления – impression) от не поставленной, а внезапно возникшей перед ним жизненной ситуации, художник мгновенно и многократно усиливает ситуацию с помощью композиции, цвета и т.п. приёмов, доводя её до «сшибки» потрясения и сознательного усиления, после чего в подсознании происходит эта самая «разрядка» и образуется так называемая установка, то есть, изменение в оценке явлений окружающей жизни. Под действием таких установок, образующихся под влиянием литературы, музыки, изобразительных искусств, в том числе и фотографии, меняется (я надеюсь!) к лучшему характер человеческого сообщества, выходя из первобытного, примитивного плавания в потоке жизни. Остаётся только выявить эту «зацепку», которая привлекла внимание фотографа, раскрыв какую-то существенную особенность жизни, и отразить её мгновенно, использовав подсознательно весь свой интеллектуальный и технический багаж. Только и всего. Картье–Брессон называл это «решающим мгновением».

Как вы уже поняли, я не искусствовед-профессионал, а простой «технарь», приобщённый к искусству фотографии за годы пребывания в московском фотоклубе «Новатор». Мои любимые снимки – «про жизнь людей», то есть, жанр. Как выделить тот тип снимков, который мне особенно близок в жанре. Для себя я определил этот тип не как снимки события, «экшн», а как снимки уловленного внутреннего состояния людей или окружающего их мира. На мой взгляд, событие типа «экшн» не может долго оставаться со зрителем. А вот если какая-то сила заставляет повесить фотокарточку на стену и жить с ней «долго и счастливо» – вот это состояние жизни и есть предмет жанра в моём понимании. Это не особый психологический жанр, в снимке этой конкретной психологии может и не быть, но тогда она будет в авторе или зрителе. Короче, в снимке должна быть изобразительная оценка психологической реакции. Такой снимок я отношу к понятию жанр, близкому именно мне, потому что именно непридуманное, а не сконструированное по заданию психологическое воздействие делает для меня момент осуществления снимка знаменитым брессоновским «решающим мгновением».

Какой урок можно было бы извлечь из этих пространных рассуждений? Нужно носить в себе не тему, а настрой. Тогда «картинки» появятся сами, без всякого сценария и литературы. Эта литература должна быть не в тексте, а в сердце. И ещё: нужно не только читать хорошие книги, но и смотреть – по сторонам, на природу, на людей, которые попроще, без тусовки и «понтов», смотреть картины на выставках, И так пойдёт, само почти что собой. Чтобы фото можно было повесить на стену и каждое утро заряжаться от этой картинки. Не больше. Но и не меньше.

Назвал я это направление в фотографии «документальным импрессионизмом», потому что «Impression» - это, по-русски, впечатление. А я – типичный «впечатленец» - если мне не интересно, меня не «кольнуло», я и не снимаю. То есть, я снимаю всё, но потом, когда отбираю, выясняется, что если не «кольнуло», то и не получилось. Например, не умею снимать натюрморт так, чтобы «кольнуло». Остаётся только завидовать «белой завистью» к тем, у кого получается.

Вот примерно так. Это действительно так происходит. Я снимал людей, которые были такие же, как я, и я к ним очень позитивно относился. Но вокруг них было столько «позитивного», что лучше бы – поменьше. Эти люди – это «мои» люди: человек, в каких-то там Чебоксарах стоит и продает валенки, а кругом пустые прилавки, на которых три яйца и больше ничего – вот это уже антураж. Вот так и создается конфликт (неправильное слово), между формой и содержанием, между реакцией и «картинкой». Но, зато, вы добиваетесь гармоничного, красивого снимка трагического явления. Тогда эта эмоциональность очень сильно действует на зрителя. Одно дело, если вы просто снимете безобразное, другое, если это художественно снято, потому что раз это вас тронуло, это «заденет» и зрителя, и потом это останется в человеке как установка...


Вот у Бориса Слуцкого есть такое стихотворение, в нем всё и сказано:


Надо думать, а не улыбаться.
Надо книжки трудные читать.
Надо проверять - и ушибаться, Мнения не слишком почитать.

Мелкие пожизненные хлопоты
По добыче славы и деньжат
К жизненному опыту
Не принадлежат.
Михаил Дашевский, 2011
МОСКОВСКИЙ ПАЛИМПСЕСТ
Образ жизни «в фотографии» всё время ставит вопрос: зачем и для чего ты «этим» занимаешься? Если это профессия, тогда ответ напрашивается сам собой – есть запрос общества на визуальную информацию, его можно удовлетворить и тем самым обеспечить себе и своим близким возможность достойно жить. Терминологию «продаваться» и т.п. следует отвергнуть и воспользоваться известным пушкинским посылом «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать». Дело за малым – чтобы заказ общества вызывал или способствовал появлению этого самого вдохновения.

А когда фотография – не профессия, а образ жизни, тогда хочется отобразить эту жизнь через те эмоции, которые в тебе возникают. Можно снять серии, или, как теперь говорят, «проекты». Можно делать каждый снимок как самодостаточный, который «можно повесить на стену и заражаться от него ежедневно». Но «проект» - это всегда перебор сюжетов, зачастую вымучено-подложенных к одному удачному. И это заметно. А один снимок – маловато будет. Вот среди таких рассуждений и возникла – чисто интуитивно – попытка получить два значимых изображения на одном снимке и посмотреть, как они будут взаимодействовать. С самого начала мною был отвергнут принцип впечатывания или печати с двух или более негативов – как неуместное рукоприкладство по сценарию. Это было бы уже похоже на удачное ремесло, хотя таким творчеством с успехом занимаются многие в "Contemporary Art". Способ весьма распространенный и доведенный многими до невиданного совершенства, но всё равно заметный - как манипуляция «из головы». Короче, «литературщина». Очарование неповторимого «мгновения» исчезает, вместо него – искусная подделка, не более того – как инсценировка под «правду жизни» в идеологической фотографии недавнего времени.

А если просто снять дважды на один негатив? Тогда одно мгновение точно случиться, а как быть со вторым? Да чтобы попало… Можно «стрелять» направо и налево, авось сложится. Уподобиться обезьяне, которая нажимая на клавиши пишущей машинки, теоретически, правда, с ничтожной вероятностью, но может напечатать «Войну и мир». С таким же успехом можно считать звёзды на небе. Вероятность все их счесть – такая же.

Вот и мелькнуло: «загрунтовать» плёнку неким «настроенческим» сюжетом, а потом на эту плёнку и снимать. Тогда одна точка отсчета сохраняется, полностью или намёком, а второй сюжет организует кадр – как единое «мгновение». И тут подвернулся «настроенческий» сюжет для «грунтовки» плёнки – двор удивительного по обаянию старого дома в центре Москвы, в Кисельном тупике близ Рождественского монастыря (на Рождественке, тогда – улице Жданова). Дом этот мне показал многосложный человек и знаток Москвы Борис Гусев (в «девичестве» – Оберталлер), старший товарищ из нашей туристско - мисийской компании (МИСИ - это московский строительный институт, который почти все из нашей компании и окончили). Как у многих из нас, отец у него был посажен в «усатые годы» и сгинул. И это, как говорится, «многое объясняет». Это был человек «атмосферы», его знания и интерес к Москве создавали какую-то ауру вокруг всего, что он говорил и чем занимался. Вот он меня в этот дворик и ткнул – через полуметровую щель между двумя обглоданными временем кирпичными стенами. Я в этот дворик ходил потом лет 20 – зимой, летом, ранней весной – любоваться. Там, естественно, жили люди, но мне, «человеку из коммуналки», это не мешало. Открывались какие-то двери, выходили на балюстраду 2-го этажа какие-то люди, молодые и старые, бегали кошки, а тут стоял я со своим аппаратом – и тоже никому не мешал. Так что с «настроением» всё было в порядке.

Начало было чёрно-белым. Все мы в то время были «black and white» - слайды были дороговаты, а слово «цифра» вообще не существовало. Естественно, «выход продукции» был ничтожен – на круг, 3-4 достойных кадра с каждой плёнки. В это время я ничем другим (в фотографии) просто заниматься не мог, только «накладушками». Как-то поехали мы с женой в Израиль. В старой части Иерусалима, в хасидском (ортодоксально – религиозном) квартале сфотографировал я двух религиозных евреев, бородатых, во всём черном. Естественно, на «загрунтованную» плёнку. И когда, уже в Москве, проявил плёнку и отпечатал контрольки, увидел, что сквозь их одежду – черную в действительности и белую на негативе – проступает кирпичная стена старого дома в Кисельном. И я понял, что если бы я снимал на цвет, одежда этих людей была бы кирпичной, что очень красиво. С этого момента я стал снимать на цвет. А потом за один такой снимок мне от ТАСС, стараниями Аллы Вахрамеевой, дали премию – целую коробку цветной плёнки – штук 20 роликов. Тут-то и началось!

Вначале я пару раз «клюнул» на очевидное «взаимодействие». Перво-наперво я снял на «загрунтованную» плёнку памятник на ВДНХ - «Рабочего и Колхозницу», одетых концептуалистами в цвета российского флага (наш тогдашний мэр Юрий Михалыч Лужков к искусству относился как «очень крепкий хозяйственник» и «одежды» приказал удалить, но я – успел). На снимке многое сошлось «случайно», но литература «прёт», и я этот сюжет не люблю. Ещё раз заснял «Сильву» в Петрозаводском театре – это было уже полное безобразие, и снимок я выкинул. А потом я оставлял только снимки с какими-то внутренними, полуочевидными связями, ими и наслаждаюсь до сих пор.

То вдруг скелет, расположившийся в спальне Сальвадора Дали, окажется на веранде дома в Кисельном, то рука шофёра на Мясницкой высунется из окна этого дома… и так почти в каждом сюжете. А потом «вдруг» - расхотелось… Вроде бы, всё «это» уже снял. И – как отрезало. Потом дом отреставрировали, и он стал каким-то банком, стандартно безобразным и неуютным – снимать там было уже нечего. В 2002 году я смог издать альбом «Глазами старого дома», в который вошло 25 цветных отпечатков. Особого восторга альбом не вызвал: «Это не искусство вовсе, так – коллажи…» А мне, наоборот, ударило в голову, что черно-белые фото – не хуже, и теперь издаётся второй, расширенный вариант (56 цветных и 50 черно-белых снимков). Подстегнули меня и пришедшие из западной фотографии известия, что такая манера освоения жизни превращается в некое течение. Как всегда – пока не появится что-нибудь похожее «там», всё отвергается с порога. А потом – «ну, это давно известно»! Так что теперь этот альбом – «давно известное», что меня ничуть не смущает. А тут и название у альбома появилось, придумал его художник Юрий Иорш, статья которого тоже вошла в альбом.

Смотрите и сопереживайте.